Страница бойца части №9903 Валентины Коростелевой (Зоричевой)
08.05.2020
партизан
Александр Александрович Ульянов. ОБ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ АЛЛЕИ ПАРТИЗАН
27.05.2020

С.Г.Галаганова. ШУРКА-МОСКВИЧ (глава из книги «О вечных сраженьях, о вечной любви…»)

юный партизан

Александр Ульянов в конце войны

В июле 1942 года Клавдии Милорадовой пришлось совершить многодневный пеший поход вместе с группой Елены Колесовой в район озера Палик. Там размещались Минско-Борисовский межрайком компартии Белоруссии, командование партизанской зоны во главе со Стариком (П.А.Жуковичем) и объединенный партизанский госпиталь. В госпиталь нужно было доставить раненую партизанку, поэтому «марш-бросок» через крайне опасные районы совершался к тому же еще и с тяжелыми носилками. Разумеется, транспортировка  раненой не могла быть единственной целью этого рискованного предприятия, но, к сожалению, архивные документы не позволяют прояснить ситуацию. <…>

Путь предстоял долгий и трудный – около 150 километров с переходом через несколько усиленно охраняемых гитлеровцами автомобильных трасс и железную дорогу, мимо набитых полицаями и фольксжандармерией деревень. На базе партизанского отряда «Коммунист», откуда девушкам предстояло отправиться в дорогу, им выделили надежных провожатых: ребята должны были по очереди нести носилки и быть готовы в случае необходимости принять бой.

– Вот это – Костя Костроменко, старший группы сопровождения, а это – Шурка-москвич, ваш проводник, – сказал командир отряда Василий Карпович Деруго, показав на крепкого высокого парня и худенького мальчика-подростка.

– Совсем малыш! Такие у меня за партами сидели, – умилилась Клавдия, глядя на нежное детское личико проводника.

– Шурка – разведчик опытный, не подведет,  – поспешил заверить девушек Василий Карпович, заметив их недоверчивые взгляды.

И маленький москвич с карабином и кобурой на ремне повел группу к месту назначения. «Никогда им нас не победить – у нас против них даже дети воюют!» –вcпомнила Клавдия Зоины слова.

– Тебе сколько лет-то, малышок? – ласково спросила она пацаненка.

– В мае двенадцать иcполнилось, – нехотя бросил он в ответ, всем своим видом давая понять, что неформальное общение «в задании» не доставляет ему удовольствия.

К вечеру вышли на огромную поляну-аэродром, где партизанские отряды Березинского и Червеньского районов встречали по ночам грузы с Большой земли. Всё уже было готово для костра – и припрятанные в лесу охапки хвороста, и пещера, специально вырытая командой по приемке грузов. Ведь сигнальные костры зажигались лишь тогда, когда вдалеке уже слышался рокот мотора, а тут можно было спокойно поджидать самолет, греясь у незаметного с воздуха огня.

– А если немца приманите? – спросила Лёля.

– Исключено! Наши «слухачи» моторы безошибочно различают. У немцев с подвыванием работают, а наши ровно, басовито гудят, – объяснили ребята.

Несколько человек встали в охранение. Остальные поели и легли спать.

Глядя на отблески костра, рядом с которым где-то там, в пещере, стояли носилки с раненой, Клавдия вспомнила Зину Морозову. <….> Повернувшись на другой бок, она увидела сидящих поодаль Шурку и Костю: проводник что-то горячо доказывал командиру сопровождения. У Клавдии больно сжалось сердце при мысли о том, что с этим мальчуганом тоже может что-то случиться, что он может никогда не увидеть своей Москвы, не стать взрослым. «Нет, нет! – запротестовала  она, отгоняя мрачные думы. – Ты  должен жить, малышок! Ты выживешь, обязательно выживешь!»

Утром хлопчик объявил им, что из-за медленного темпа продвижения маршрут придется сокращать.

– На  Рованичи пойдем, через Слободу, – сказал он Лёле. – Ведрецкий тракт днем будем переходить.

Та послушно кивнула.

– С носилками средь бела дня, при интенсивном шоссейном движении? – шепнула ей Клавдия.

Но Лёля спорить с проводником не стала.

Когда подошли к шоссе, тот, оставив у ребят свой карабин и ремень с кобурой, неспешно двинулся вдоль дороги, засунув в карман правую руку с «Вальтером». Вскоре все услышали условный сигнал, и партизаны под прикрытием «девичьего фланга» быстро перенесли раненую через шоссе. А потом прикрыли переход девушек.

Отряд уже скрылся в лесу, а их проводник все не появлялся. «Куда же он делся-то?» –  заволновалась Клавдия, но видя спокойствие сопровождающих, постепенно успокоилась и сама. Через некоторое время Шурка возник перед ними будто из-под земли. «Молодец, пятерка с плюсом!» – порадовалась за него бывшая учительница.

Обойдя Рованичи, они двинулись вдоль большака в сторону Борисова. Шли медленно, то и дело прячась в придорожном редколесье от пролетающих мимо машин и мотоциклов. Разведчицы нервничали, понимая, что их мелькающие за деревьями фигуры могут быть замечены с дороги. Всех инстинктивно тянуло в соседний лес: казалось, сделай несколько шагов – и ты в безопасности. Но Шурка углубляться в лес категорически запретил: там начинались непроходимые болота. «Если он москвич, то откуда все это знает?»  – думала Клавдия.

Сделав еще один длинный крюк в обход Борисова, со стороны Смолевичей, они очутились у железнодорожного полотна, среди густо растущих березок. «Странно, почему их не вырубили?» – удивились девушки (опасаясь нападения партизан, фашисты давно очистили от леса широкие полосы по краям шоссейных и железных дорог). Оказалось, рощица сохранилась из-за своего особого положения: она росла между путями и колючей проволокой, опоясывавшей территорию военного гарнизона в Печах. К этому единственному на «железке» природному укрытию и вывел группу всезнающий «малышок». «Еще одна пятерка!» – оценила его работу Клавдия.

Железную дорогу переходили ночью, а потом целый день отсиживались в неглубоком овражке: впереди было «форсирование» Березины и последний «бросок»  – по правому берегу реки, к переправе через Палик.

Поздно вечером, на пятые сутки пути, подошли к броду. Он находился у железнодорожного моста, перекинутого через Березину на окраине Борисова.

–  Брод – на виду у охраны, будем ждать безлунной ночи,  – распорядился Шурка.

Разведчицы переглянулись: это прозвучало как «у моря погоды» – стояли ясные, солнечные дни, не сулившие никакой облачности.

– Может, есть другой брод, подальше от моста? – осторожно поинтересовалась Лёля.

– Другого нет, – отрезал  парнишка.

Во время их вынужденной стоянки он все время куда-то уходил. «Изучает подходы, ориентиры ищет»,  – догадалась Клавдия.

Долгожданные тучки все-таки появились. Они скрыли луну, а вместе с ней и…Шуркины ориентиры на противоположном берегу. Выход был один: проводник переходит реку со шнуром из парашютных строп, по которому затем перебираются остальные. Но хлопчик почему-то стоял в растерянности.

– Мы пойдем вдвоем, так надежней, – поспешила на помощь Лёля, первой сообразившая, что сильное течение моментально собьет мальчика с ног.

– Давайте уж тогда втроем – так еще надежнее будет,  – предложил Костя.

Взявшись за руки, прощупывая палкой дно, они перебрались на противоположный берег. Шурка остался держать шнур, по которому двинулись в обратный путь Лёля с Костей. Потом из воды вышли еще несколько человек – они сразу же залегли на берегу, чтобы в случае опасности отвлечь на себя охранников. Вот уже рядом осторожно поставили носилки. Последней переправилась Лёля.

Вскоре «малышок» привел их в какую-то землянку. А сам опять куда-то убежал – не обсохнув, не передохнув. Потом вернулся, переговорил о чем-то с Колесовой и опять исчез.

– На хутор пошел, – объяснила  Лёля.– Разузнает что там и как, потом за нами придет.

До хутора добрались лишь к вечеру: тропинку, по которой они переходили болото, затянуло водой, и идти с носилками было так тяжело, что ребята сменяли друг друга чуть ли не каждые десять минут.

– Вы идите побыстрее вперед, на хутор, пока они ее несут, а то поесть не успеете, – посоветовал девчатам заботливый провожатый.

Но те наотрез отказались оставить раненую.

Строгая, монашеского вида хуторянка в повязанном «галочкой» платке с двумя такими же кроткими, молчаливыми дочерьми водрузили на стол «царское» угощенье – чугунок вареной картошки и принесенную из погреба кринку молока.

– Лодки готовы, можно идти, – доложил через некоторое время подошедший к Лёле Шурка.

Поглощенная вкусной горячей едой, Клавдия не заметила его отсутствия за столом (как, впрочем, и бородатого хозяина).

– Ты что же, малышок, голодным остался?! Так не годится! – возмутилась она.

Но в этот момент наблюдательная хозяйка уже сунула провожатому узелок с «бульбой».

На противоположном берегу озера горели три костра. У среднего сигналили чем-то вроде горящего факела – должно быть, поленом. Потом костры погасли. Лишь изредка, через равные промежутки времени, вспыхивало в наступившей темноте сигнальное пламя. Грести пришлось против внезапно поднявшегося сильного ветра, поэтому переправа заняла около трех часов. На берегу прибывших ожидала большая группа партизан и несколько подвод. Все вздохнули с облегчением: здесь начиналась партизанская зона.

– Ты – Шурка-москвич? – громко спросил проводника командир встречавшей группы. – Тебе приказ: срочно возвращаться на базу. Видать, нужен ты там, так что двигай обратно, прямо сейчас.

Клавдия подбежала к Шурке, когда он с хозяином хутора уже направлялся к лодкам. Хотела было обнять, да ведь обидится…. Похлопала по плечу: «Будь здоров, малышок! Не поминай лихом!»

– Клава, быстрее, ты всех задерживаешь!  – крикнула ей Лёля.

Девушки спешно грузились на телеги, позабыв в суматохе о доставившем их сюда отважном мальчике. «Нехорошо получилось, – переживала Клавдия. – Мы ведь его даже не поблагодарили». Она неотрывно смотрела в темноту, где все еще слышались тихие всплески весел, силясь разглядеть удаляющуюся лодку. Только бы выжил! Только бы вырос!..

***

 

Москвичом Шурка был не по рождению, а «по происхождению». Это его родители были москвичами, а он, Шурка, появился на свет в Минске, потому что здесь в одном из родильных домов работала операционной сестрой его бабушка (мамина мама). Рос он тоже в основном не в Москве, а в странах пребывания папы-дипломата – Латвии, Польше, Австрии, Венгрии, Чехословакии. Весной 1937 года папу неожиданно вызвали из Праги домой, но на границе их всех почему-то сняли с поезда и…. Короче, больше Шурка папу не видел. Через несколько месяцев арестовали маму (в качестве жены «врага народа» она провела в лагере 18 лет!) А Шурку отправили «на родину» — к бабушке в Минск, где его потом и застала война.

24 июня, когда всё кругом рушилось и полыхало, Шурка в ужасе убежал куда-то на окраину города. А вечером обнаружил на месте своего дома дымящиеся головешки: весь их деревянный квартал сгорел при первом же вражеском налете. В тот день он потерял и бабушку: в больнице, где она дежурила, никто не мог сказать ничего определенного – то ли спешно с больными эвакуировалась, то ли мечется где-то по разбомбленному городу в поисках внука.

Шурка искал бабушку целых три дня – ночевал в опустевших казармах, кормился продуктами, добытыми на брошенном складе. А 28-го стало совсем страшно: в город ворвались немцы. И тогда Шурка решил отправиться пешком в родную Москву. По дороге и «легенду» сочинил: приехал, мол, из столицы на отдых в пионерлагерь – тот, что в Новоельне, под Барановичами, а когда его разбомбили, все оставшиеся в живых дети разбежались кто куда. Вот и он теперь домой пробирается. «Легендирование» было грамотным: о бомбежке новоельнинского лагеря  Шурка слышал в Минске. Так и продвигался он от деревни к деревне, пока не встретил трёх вышедших из окружения офицеров. Окруженцы согласились взять Шурку с собой, «в партизаны». Так что «легенда» ему и в отряде пригодилась: не рассказывать же о случившемся с папой и мамой!

Он, конечно, никогда не верил, что родители могли сделать что-то плохое своей стране. Они любили Родину, честно служили ей, и его, Шурку, этому учили, и если бы они могли, то, конечно, тоже пошли бы бить фашистов. Поэтому Шурка считал своим долгом воевать за их память. А если он когда-нибудь с ними встретится, то тем более нужно постараться, чтобы они увидели не труса, а храброго бойца.

Так юный разведчик отряда «Непобедимый» стал «Шуркой-москвичом». Через год он уже прекрасно ориентировался в окрестных лесах, знал все болотные тропки и запросто переходил «железку» под самым носом у немецких часовых. Шуркиной «специальностью» была связь с борисовскими подпольщиками, хотя однажды командир его и в Минск посылал, в самое «звериное логово». Да и проводок у «москвича» в первый год войны набралось порядочно – побольше, чем у многих взрослых. Проводками партизаны называли сопровождение к местам назначения разведывательно — диверсионных групп и отдельных разведчиков. От намеченного проводником маршрута, его смекалки и умения зависели человеческие жизни, ведь  в дороге можно было нарваться не только на немецких охранников и патрулей, но и на более бдительных «бобиков» (полицаев).

Что же касается «москвича», то Шурке этот оперативный псевдоним очень нравился. «Завтра будет Москва» – скажет, бывало, отрядный радист, устало снимая наушники, и кто-нибудь обязательно подмигнет ему, Шурке: готовься, мол, москвич, – твои земляки летят. Слово «Москва» означало в данном случае самолет «У-2» или «Дуглас», которому они будут махать на поляне кепками, пилотками, фуражками. Промелькнув у них над головами, самолет пойдет на обратный разворот, потом снова появится над поляной, и тогда от него один за другим отделятся маленькие белые комочки. Приветственно помахав крыльями, пилот возьмет курс на восток, а с неба к нему спустятся грузовые парашюты с огромными мешками. В них могут оказаться ручные пулеметы в густой смазке, патроны в цинковых коробках, гранаты, пистолеты, автоматные диски, питание для раций, а еще, конечно, табак и связки столичных газет. А из парашютов они себе белья нашьют. Да и мешки в дело пойдут – из них куртки смастерить можно будет. «Ну и расстаралась твоя Москва, ну и уважила!» –  растроганно скажет Шурке какой-нибудь партизан, и «москвич» опять почувствует себя именинником.

За время своего боевого пути Шурке пришлось сменить 3 отряда. Это всё из-за ранений. После первого отправили в отряд «Коммунист» (из бригады имени Н.А.Щорса). Но, как оказалось, опять не насовсем: в 1942 снова зацепило, и вновь он очутился в партизанском госпитале, а когда поправился, опять попал в другую бригаду и другой отряд. На сей  раз это был отряд имени М.В.Фрунзе (из бригады имени С.М.Кирова). Там Шурка выполнял в основном диверсионные задания. Однако и тут ему не было суждено довоевать до Победы: в августе 1943 опять ранило, теперь уже серьезно – инвалидность дали.

Шуркина память надежно хранила лица отрядных командиров и борисовских подпольщиков, имена боевых товарищей; он хорошо помнил свои успешные «подрывы», выходы в Борисов, рискованную вылазку в Минск. А вот многочисленные пути-дороги слились для него со временем в одну непрерывную «киноленту». В ней Шурка всё время куда-то шел – то один, то впереди какой-нибудь группы. Он то пробирался куда-то по окраинам деревень, то прощупывал палками болотные броды. Он ночевал в бесконечных темных лесах, отсиживался в бесчисленных оврагах, без конца перебегал «железки» и шоссе. Иногда «пленка» останавливалась, но эти «стоп-кадры» хранились в другой памяти – «памяти сердца». Мальчишка-подросток, он ведь что оголенный провод: в этом возрасте всё переживается на пределе – и радости, и огорчения. Одно такое огорчение Шурка, как ни старался, долго не мог забыть…

Было это летом 42-го. Шурке тогда ответственное задание дали: доставить группу разведчиц в район Палика, в бригаду имени В.И.Чапаева. Около недели топали. Да еще и носилки с раненой в партизанский госпиталь несли. Ох и пришлось же тогда Шурке голову над маршрутом поломать! Времени в обрез, раненой плохо, а кругом то деревни с «бобиками», то охранники, то болота. Да оно бы все ничего, если бы только одна из разведчиц не взялась его «малышком» называть. И главное – при всех! При ребятах из группы сопровождения, потом на хуторе у староверов, при дядьке Кирилле. Они-то все Шурку давно знали – перед ними ему за свою репутацию бояться было нечего. Но все равно ведь неприятно! Сказала бы «хлопчик» или «пацан», а то «малышок»! Шурка и без того немного стеснялся незнакомых тетенек, а тут еще эта «мамаша» (они ее Клавой называли). Сама-то, наверное, школу окончить не успела. У нее, правда, был на гимнастерке орден Красной Звезды. Ну и что? Разве это дает право других бойцов унижать? Их командир, между прочим, кроме Красной Звезды, еще и орден Красного Знамени имела, но она же с Шуркой по-взрослому, как с равным общалась!

В общем, терпел он этого «малышка» до самого Палика. Но если бы только это! Провел их туда Шурка, как говорится, без сучка без задоринки. Обычно после проводки командир ему руку жал, а все «спасибо» говорили. А тут, как с лодок на берег повыскакивали, так и след простыл – давай сразу на подводы грузиться. В Шуркину сторону и не оглянулся никто, будто они одни к озеру пришли. А ему ведь тут же приказали на базу возвращаться, так хоть бы поинтересовались, как он один обратно-то пойдет. До чего ж ему тогда обидно было! Даже в отряде заметили – спрашивали: «Что стряслось-то?» Командир отряда, правда, потом сказал, что группа ему уже радировала – просили якобы проводнику благодарность передать. Но Шурка, понятно, в это не особенно верил.

Зато с другой проводки он прямо как с праздника вернулся. Тоже на всю жизнь запомнил. Это в том же году было, в сентябре. Кто-то из партизанских разведчиков доложил, что недалеко от их лагеря незнакомые люди расположились – в военной форме, без знаков различия, зато с пистолетами и автоматами ПДД. Называют себя спецгруппой из Москвы. А самое интересное – командир их с немецким акцентом говорит! Начальник штаба вместе с еще одним партизаном сразу же на ту поляну засобирались и Шурку с собой прихватили – упросил.

«Русский немец» нашим подполковником оказался, хоть и имя у него нерусское было – Артур Карлович Спрогис. Он их московским чаем угостил, с сахаром и галетами, а потом попросил разрешения «немного поэксплуатировать сего юного отрока» (это Шурку, стало быть),  сказал,  что им надо по округе «побродить». Самое интересное, что этот Спрогис уже откуда-то знал, как Шурка тех девчат с носилками на Палик водил. Поблагодарил, похвалил. Шурку, конечно, отпустили, и он несколько дней «бродил» с московской спецгруппой.

До чего же ему этот Артур Карлович понравился! Сколько он дельных советов Шурке дал! От него Шурка даже новые слова узнал, очень важные – «дислокация», «дислоцироваться». У них в отряде так никто не говорил, а Шурка, как с задания вернулся, так и выдал командиру: проводил, мол, спецгруппу к месту дислокации! Надо было видеть, как все на него посмотрели! И такая радость у  него в душе тогда осталась!

После третьего ранения Шурку срочно отправили в Москву. Как же он ревел, когда его на носилках с лесного аэродрома в «Дуглас» грузили! Всё умолял: «Товарищ командир! Николай Николаевич! Не отправляйте меня – я здесь у вас быстрее поправлюсь!» Его все, конечно, успокаивали: в родную столицу летишь, вот прооперируют – тогда опять повоюем. А Шурка все равно слезы по лицу размазывал: не мог же он сказать всем этим людям, что, кроме них, у него теперь на всем белом свете никого не осталось. Совсем никого.

Потом была долгая борьба за спасение раненой руки – многочисленные операции в Москве, Минске, Риге… В рижском госпитале судьба, сжалившись над израненным мальчишкой, преподнесла ему сразу два подарка: здесь его разыскала бабушка, а пальцы на руке стали понемногу приобретать подвижность.

В латвийской столице Шурку приютила семья двоюродной  сестры его отца. Там юный ветеран окончил среднюю школу, потом мореходку. Однако долго ходить по морям не пришлось: в пароходстве стало известно о судьбе Шуркиных родителей, и матроса Ульянова уволили «в связи с невозможностью соответствующего использования на судах Морфлота СССР». Это называлось «волчьим билетом»: устроиться на работу с такой записью в трудовой книжке в те годы было практически невозможно. Но мир, как известно, не без добрых людей. На сей раз они обнаружились на Рижской киностудии, куда Шурку взяли осветителем, «не заметив» крамольной формулировки. А в 1949 году он вновь стал уважаемым человеком: осветителю вручили орден Красной Звезды! Награда искала бывшего партизана целых 6 лет, ведь в соответствии с придуманной «легендой» он во всех документах указывал свой довоенный московский адрес.

Разглядывая орден, Шурка почему-то вспомнил худенькую девушку с такой же Красной Звездой на гимнастерке. Ей тогда, наверное, было столько же, сколько ему сейчас. Выходит, если бы не последнее ранение, он мог бы получить свою Звезду уже в 43-м, в 13 лет, и, возможно, опять повстречал бы где-нибудь на узких партизанских дорожках ту Клаву с косами. Вот бы удивилась: орден-то у «малышка» –   точно такой же, как у нее! Вообще-то зря он тогда на нее злился. Она добрая была. Прямо как старшая сестра она ему была, а потом единственная из всей группы попрощаться подбежала. Сказала, как приказала: «Будь здоров, малышок!» Может, потому и не убили…

***

 

В январе 1962 года молодой кинооператор Центральной студии научно-популярных фильмов Александр Ульянов спускался по лестнице старинного особняка на Кропоткинской. Здесь находился Советский комитет ветеранов войны. 5 лет назад Александра привела сюда Тамара Лисициан, вместе с которой он учился тогда во ВГИКе. Во время войны Тамара была бойцом в/ч  №9903 особого назначения. <…> Она-то и рассказала Александру о существовании СКВВ – организации, где ему могут помочь найти боевых друзей, получить положенные льготы.

Тамара не обманула: Александру восстановили свидетельство об инвалидности, оформили пенсию. И тогда он решил, что должен обязательно помочь другим. Несмотря на загруженность на студии,  он теперь постоянно ездил в Подольск, где находился военный архив, кому-то звонил, рассылал во все концы страны письма, запросы, документы. Сколько людей вспоминали потом неутомимого «Сан Саныча»! Сколько искренних, сердечных «спасибо» услышал он на своем послевоенном веку!

Спускаясь в тот день по знакомой мраморной лестнице, он вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Снизу на него внимательно смотрела изящная женщина в строгом черном костюме. Ее лицо показалось Александру знакомым.

– Малышок?.. Шурка?

– Он самый! А Вы…

– Выжил. Вырос, – со счастливым вздохом констатировала вместо ответа собеседница, глядя на рослого Александра.

– Я  – Клава,   – спохватившись, добавила она. –  Помнишь? Ты нас летом 42-го на Палик провожал.

Примостившись в креслах, они не заметили, как пролетело несколько часов. Потому что время потекло вспять – туда, где горел в пещере партизанский костер, петляла среди кочек скользкая болотная тропинка, плескались темные волны ночного озера и было еще очень далеко, так далеко до Победы…

– Ты прости, что мы тебе тогда «спасибо» не сказали. Девчонки очень жалели,  когда вспомнили. Они ведь почти все погибли, в том числе и Лёля. Только 2 в живых остались – Нина Шинкаренко (теперь она Флягиной  стала) да Тоня Лапина <…>

В феврале Александр Ульянов был принят в дружную семью спрогисовцев.

– Знакомьтесь, друзья: это Малышок, белорусский партизан. Прошу любить и жаловать,  – представила гостя Клавдия Александровна. Поведать о подвигах «Малышка» она не успела, потому что в этот момент раздался голос статного ветерана с внушительным «иконостасом» на пиджаке:

– Ба-а, знакомые все лица!

Его породистое лицо Александр явно где-то видел. И этот акцент…

– Никакой это, товарищи, не «Малышок». Это Шурка-москвич, партизанский разведчик. Он и у меня в группе проводником был, когда мы под Борисовом десантировались. Ну что, Шурка, вспомнил меня?

– Вспомнил, Артур Карлович! Я всегда о Вас помнил! Я ведь тогда от Вас слово «дислокация» узнал! – как ребенок, обрадовался неожиданной встрече Александр.

Все рассмеялись.

– Поэтому я присоединяюсь к Милорадовой, – продолжал Спрогис, – и прошу Вас не только любить и жаловать Шурку-москвича, но и отныне считать его своим.

Так оператор (а впоследствии и режиссер) студии «Центрнаучфильм» стал спрогисовцем. Он подружился не только с Клавдией Милорадовой, но и со многими другими ветеранами легендарной войсковой части. Родным и близким человеком стала с тех пор для него и погибшая Лёля Колесова, Встречаясь в Минске с боевыми друзьями, он обязательно заезжает в Крупки, чтобы положить цветы к ее памятнику.

А в Москве на Лиственничной аллее, по инициативе ветеранов в/ч № 9903 особого назначения имя Елены Колесовой было присвоено школе-интернату № 25, в котором Лёля работала старшей пионервожатой. Школьники-следопыты создали там музей, где ежегодно 11 сентября встречались вместе со спрогисовцами родственники погибших разведчиц группы  «Лена». На одной из таких встреч Шурку-москвича приняли в почетные пионеры дружины, а потом наградили почетным знаком интерната.  Сегодня эти драгоценные реликвии хранятся у него рядом с партизанскими и кинематографическими наградами.

В декабре 2012 года к ним добавились орден святого апостола Андрея Первозванного, а также знак и диплом Международной премии Андрея Первозванного «За веру и верность», врученные на торжественной церемонии в Государственном Кремлевском дворце <…>

 

С.Г.Галаганова «О вечных сраженьях, о вечной любви…» М.: Культурная революция, 2015 г. С. 236-252.

Комментарии закрыты.

Page Reader Press Enter to Read Page Content Out Loud Press Enter to Pause or Restart Reading Page Content Out Loud Press Enter to Stop Reading Page Content Out Loud Screen Reader Support