Дарья Верясова
Дарья Верясова. Добро пожаловать на сайт!
31.03.2019
Клавдия Милорадова
А.Н.Никитина. ПОДПОЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ К.А. МИЛОРАДОВОЙ В БЕЛОРУССИИ
31.03.2019

Вера Ларина. БОЕВАЯ ПОДРУГА ЗОИ КОСМОДЕМЬЯНСКОЙ         

Клавдия Александровна Милорадова. Довоенное фото

Клавдия Александровна Милорадова. Довоенное фото

    У ветерана военной разведки Клавдии Александровны Милорадовой есть всё, чтобы считать себя счастливой: добрая, дружная семья, внучка и правнучка, сердечное, неформальное уважение московских властей. Её знают в столице, и не только потому, что она — боевая подруга Зои Космодемьянской. Судьба К.А. Милорадовой потрясает своей человеческой самоотверженностью, содержит в себе немалую частицу той Правды, из  которой когда-нибудь сложится настоящая, подлинная история нашей Родины.

В Северном округе осталось совсем немного тех, кто, выполняя приказ Верховного Главнокомандующего, делал всё, чтобы у фашистов земля горела под ногами на каждой дороге, в каждом захваченном населенном пункте, на каждом мосту и железнодорожном перегоне. Их всех называли тогда партизанами, хотя одни сами покидали свои дома и уходили в лес, других посылало командование организованных с самого начала войны спецчастей, в частности, диверсионно-разведывательной партизанской части N9903, где прошла подготовку народная героиня, московская школьница Зоя Космодемьянская.
Кем была во время войны выпускница пединститута Клава Милорадова? Диверсантом, разведчицей. Осень жизни привела ее к заслуженному причалу, на долгожданный отдых в замечательный уголок Северного округа столицы, в окруженную садом девятиэтажку у ограды Храма Всех Святых. У  ветерана военной разведки Клавдии Александровны Милорадовой есть всё, чтобы считать себя счастливой: добрая, дружная семья, внучка и правнучка, сердечное, неформальное уважение московских властей. Ее знают в столице, и не только потому, что она — боевая подруга Зои Космодемьянской. Судьба К.А. Милорадовой потрясает своей человеческой самоотверженностью, содержит в себе немалую частицу той Правды, из которой когда-нибудь сложится настоящая, подлинная история нашей Родины.

Итак, рассказывает Клавдия Александровна:

— В июне 41-го в Москве не было студентов в теперешнем понимании: все рвались на фронт. Но на фронт не брали, и молодежь пошла на заводы. С 1 июля я стала работать на 37-м заводе (ныне — завод им. Орджоникидзе на Преображенке). Была распределителем работ в термическом цехе, вечно бегала черная, грязная, как кочегар. Случалось, работали по 17 часов, спали там же. Ложишься на обтирочные тряпки и так сладко поспишь часов пять, а потом — снова работать.
Октябрь. Кто-то пустил слух, что в Химки ворвался немецкий танк. А ведь так и было: один ошалелый танкист, имевший при себе билет на победный парад фашистов на Красной площади, въехал в самый центр Химок. В Москве началась паника. Враг был у самых ворот Белокаменной. Волоколамск занят. Началась эвакуация нашего завода.
Рабочие снимали станки, смазывали их солидолом, грузили на платформы и отправляли в Куйбышев. Мы  получили подъемные и зарплату. Дали на дорогу продукты, эвакуационное свидетельство. Предупредили: завтра к вечеру быть на Казанском вокзале! И вот я иду домой с Преображенки в Сокольники. Среди домов — пусто, ветер разносит клочки бумаги, кругом грязь. Пустые окна смотрели, как живые: «И ты тоже бросаешь город?!». Села на скамью, расплакалась. Около меня находились двое мужчин, один другому говорит: «Я не эвакуируюсь! Только что был в райкоме, записали в ополчение!»

Я − бегом в райком, расположенный рядом с метро. Врываюсь в кабинет секретаря Гриши Коварского и говорю: «Давай путевку на фронт!».
— Ты откуда?
— С 37-го.
— Ты и повезешь завтра документы и учетные карточки в Куйбышев.
— Вези сам, — кричу. — Вот продукты, деньги. Забирай, мне не нужно, мне путевку давай!
Я не заметила, как вошел 1-й секретарь по военной работе Женька Ковальков: «Гриша, а ты дай ей то, что в столе. В самый раз будет!».
Григорий отодвигает ящик и протягивает мне запечатанный пакет: «Здесь путевка спецкомсомола. Завтра в 14.00 приходи в ЦК на комиссию».
27 октября нас принимали секретарь горкома комсомола Саша Шелепин и военные. Задавали каверзные вопросы, выспрашивали, сможем ли выдержать, если схватят, пытать будут?
На комиссию пришла и Зоя. Потом назначали следующий сбор в кинотеатре «Колизей» на Чистых прудах. В те дни Москву  бомбили фашистские самолеты. Мы, 21 девушка и 2 юноши, отправились в часть на грузовике. Видели, как москвичи копали траншеи. Даже дети таскали мешочки с песком и складывали их, как кирпичи, сооружали укрепления.
В части началась учеба. Ускоренными темпами нас учили стрельбе по азимуту, взрывному делу, «снятию» часовых. Мы и холодным оружием научились владеть. Ох, и пригодилось же это! Первое задание выполняли под Волоколамском. На 3 дня в том же направлении ушла группа из 8 человек. При случае мы должны были с ними соединиться. Между станциями Дубосеково и Горюны перешли линию фронта. На 4-е сутки, в ночь с 6 на 7 ноября, приступили к выполнению задания. Минировали дорогу Шаховская — Княжьи горы. Мы ставили совсем новые натяжные мины конструктора Старикова, взрывали мосты. Натянули провод на дороге, подстерегли мчавшегося фашистского мотоциклиста, свалили, взяли его полевую сумку. Вернулись в срок и принесли в часть тяжелую весть: группа Пахомова, с которой мы должны были соединиться, приняла неравный бой на Волоколамском кладбище. Тяжелораненых, их схватили фашисты. После неимоверных пыток все 8 были повешены в Волоколамске. Среди них — наши подруги: Женя Полтавская и Шура Грибкова, студентки художественного училища им. Калинина….

 В ночь, когда Зоя ушла в Петрищево, где немцы расположили штаб межармейской радиосвязи, создававшей серьезные помехи предстоящему контрнаступлению советских войск, командир послал Лиду Булгину и меня в разведку. Мы отошли метров на 400 — засада! Стали уходить. Нас преследовали. Оторвавшись от фашистов, мы стали пробираться к линии фронта. В сумерках на краю деревни показались очертания артполка. Обходили осторожно, но вдруг прямо перед нами оказался незамеченный среди снежных сугробов немецкий блиндаж. Мы залегли. Время тянулось долго, пока мы с Лидой не поняли: блиндаж пуст! Потянули на себя тяжелую дверь — открыто! Одно мгновение, и мы проскользнули в темный провал, почти на ощупь собрали со стола папки с бумагами, пакеты. Выскочили! В темноте ровной стеной сыпался снег — нам на выручку! Без особых приключений перешли линию фронта, и вскоре часовой отвел нас в штаб нашей части. Мы доложили обстановку и отдали «трофеи».
Разбудили нас рано, почему-то велели одеться в солдатское обмундирование. Приказ: «В машину!», и повезли в Перхушково, где находился штаб Западного фронта. Вводят в комнату: у карты — Г.К. Жуков, строгий такой, сосредоточенный. Приказал подробно рассказать, как добыли документы, а сам отмечал что-то на карте. Еще день, и мы поехали в Москву, к Сталину. Он встретил нас приветливо. После того, как мы повторили наш нехитрый рассказ, нас увели.
Когда начальник разведотдела штаба Западного фронта Корнеев вручил нам с Лидой Булгиной по ордену Красной Звезды, я говорю: «Орден за какие-то смятые бумаги?!». Он засмеялся и по-хорошему так сказал: «Да мы по этим «бумажкам» контрнаступление начинаем!». Помню, нас после этого как подменили, и ночью мы обе не смыкали глаз. Тогда я поняла: самое дорогое для меня — Москва, и я смогла ей хоть чем-то помочь! Казалось, что сил во мне стало так много, что я смогу преодолеть самое трудное.  Зою Космодемьянскую я больше не видела живую… Видела мертвую, но уже 3 февраля 1942 года. Мы ведь в нашей части, когда прочитали в «Правде» статью Петра Лидова «Таня», сразу же  сказали своему командиру −майору А.К.Спрогису: «Это не Таня, это наша Зоя!» А потом он взял меня  и бойца Бориса Крайнова на опознание. Комиссия была небольшой: Саша Шелепин − от МК ВЛКСМ, Зоина учительница из школы № 201 и одноклассник, были также жители села Петрищева, очевидцы трагедии.

            Мы подошли к открытой могиле. Увидели сорванную с петель дверь, а на ней − труп. Исколотое штыками тело, срезанная  грудь, ногти вырваны, на пальцах запеклась кровь, на шее − веревка. Подошёл врач: «Какие приметы помнишь?» А я молчу, − горло сжалось. Он меня тряхнул: «Ты боец или нет?». Собралась с духом, отвечаю: «На левой ноге через колено − шрам, это она ещё в детстве в Осиновых Гаях от быка спасалась и полезла через колючую проволоку». Чуть стянули чулок на окоченевшей ноге − тот самый шрам.

            Опознание продолжалось, и никаких сомнений не было: это Зоя! А какое лицо у неё было − как у спокойно спящего человека. Зою было решено на время оставить там, в могиле.

            Вскоре поднялась сильная метель, и обратный путь был нелегким − местным жителям даже пришлось расчищать дорогу. Двигались медленно. Молчали. И лишь время от времени мы слышали, как Зоина мама Любовь Тимофеевна (а она тоже присутствовала на опознании с младшим сыном Сашей) шепотом спрашивала: «Почему так тихо?» Да, замерли для неё все звуки на земле − от пережитого потрясения Любовь Тимофеевна почти утратила слух.

            Зимой 42-го наш командир отобрал тех немногих девушек, которые вернулись с задания, и начал готовить их к серьезному броску − в Белоруссию. Поступало к нам и подкрепление − по комсомольскому призыву под девизом: «Отомстим за Зою!».

            А весной, 5 мая, поехали мы в Петрищево − надо было Зою похоронить как подобает. Мы понимали, что земля уже сильно подтаяла, и труп будет трудно обрядить. Инструктор ЦК ВЛКСМ Лида Сергеева взяла с собой несколько метров голубого крепдешина. Когда мы пеленали Зою в эту воздушную ткань, бабы петрищевские выли, криком кричали… Потом −кремация. Тяжело это было, ужасно.

            В ночь с 14 на 15 мая мы вылетели на «глубокую усадку» в Белоруссию. С собой я взяла листовки со статьей Петра Лидова «Таня». Сколько белорусских лесных троп и болот прошли мои ноги, сколько перевидала я горя людского, сколько раз рисковала жизнью… А когда Красная Армия освободила Белоруссию, вернулась в Москву. Такая же молодая, энергичная, только глаза были уже не те: в них отразилась война. Выдали мне документ: инвалид II группы, без права работать. Тяжелая форма полиартрита. Сказалось то, что я порой по двое суток пряталась от фашистских облав в ледяной воде, с камышинкой в зубах.

            Но надо было поднимать Москву. И когда понадобились кадры со знанием русского языка, пришла налаживать работу в корректорской сети ТАСС. Одна за другой сменялись вёсны, и я вместе со всеми поздравляла фронтовиков с Днем Победы. Меня же и моих товарищей никто не поздравлял. Почему? Вы видите, что в моем удостоверении написано: «ветеран военной разведки». Надо было молчать.

            Всё переменилось, когда в 60-е годы начался подъем поискового патриотического движения, и на всю страну прозвучали слова писателя Сергея Смирнова: «Никто не забыт и ничто не забыто!». Как-то в телепередаче «Орленок» выступал командир нашей диверсионно-разведывательной партизанской части А.К.Спрогис, пригласили и меня. Позже Артур Карлович признался, что на свой страх и риск решил рассказать во всеуслышание о моей боевой судьбе. Те, кто в это время  работал на Центральном телевидении, конечно, помнят, что Л.И.Брежнев имел обыкновение внимательно смотреть многие телепередачи. По его указанию обо мне навели справки и приняли решение вручить мне наконец-то заслуженные ордена и медали, словом − рассекретить. И не только меня, а всех нас − боевых партизан и подпольщиков. В связи с этим Леонид Ильич лично позвонил мне − вот на эту самую квартиру, где я по сей день живу, и вскоре после этого звонка генеральный директор ТАСС С.Г.Лапин вручил мне орден Отечественной войны I степени − за борисовское подполье, медаль «За отвагу» − за партизанскую операцию под Оршей, медали «Партизан Великой Отечественной войны» и «За оборону Москвы».

            Мои знакомые иногда удивляются − мол, очень поздно я стала седеть. А ведь это не так. Просто я решила стать такой же седовласой, какой была в молодости. Чуть больше двадцати мне было, когда я − русская секретарша фашиста-коменданта Орши − всем своим существом поняла, что мой шеф «прозрел» и до разоблачения и смерти моей − секунды… А когда прибежала к своим, поначалу не поняла, почему изумление и ужас отразились на их лицах. Седина! Знаете, это непостижимо трудно − зарезать человека, ведь финка − не пуля…

            Помню, как мы с Зоей «снимали» фашистского мотоциклиста. Натянули через дорогу трос. Когда послышался  нарастающий грохот мотора, я дрогнула. Но Зоя не дала мне отступить. Нежная, с певучим голосом, она в нужный момент становилась как из стали вылитая. Как она выдержала нечеловеческие муки? Как не выдала под пытками товарищей? Кто не понимает этого, знайте: человек всё сможет, если на душе у него − высокие помыслы!

 Газета «Головинский объектив»,

 спецвыпуск, май 2003 года.

Комментарии закрыты.

Page Reader Press Enter to Read Page Content Out Loud Press Enter to Pause or Restart Reading Page Content Out Loud Press Enter to Stop Reading Page Content Out Loud Screen Reader Support