Пётр Лидов в Петрищеве с Прасковьей Яковлевной и её мужем Василием Александровичем. В доме Куликов Зоя Космодемьянская провела свою последнюю ночь. 24 января 1942 года. Снимок Сергея Струнникова.
Петрищево. Опознание тела казнённой партизанки. Снимки Сергея Струнникова
30.03.2019
Вера Волошина в Серебряном бору. Осень 1940 года.
Вера Волошина в Серебряном бору. Осень 1940 года
30.03.2019

Дарья Верясова. ПОЛГОДА ВОЙНЫ

М.М. Паншина, Д. Верясова, Т.М. Осипова. 9 мая 2016 года.

М.М. Паншина, Д. Верясова, Т.М. Осипова. 9 мая 2016 года.

Типовая застройка в Коньково, простой подъезд, обычный лифт. На пороге квартиры меня встречает необычный человек. Маргарита Михайловна Паншина — однополчанка Зои Космодемьянской и Веры Волошиной по военно-разведывательной части №9903. Человек, защищавший Москву осенью и зимой 1941 года.

Часть №9903 под командованием Артура Спрогиса была организована через пять дней после начала войны, и немедленно приступила к своей работе на Западном фронте. В её задачи входила прифронтовая разведка и диверсии в тылу врага: было необходимо остановить наступление немцев, а для этого требовалось лишить их продовольствия, оружия и связи. Отряды Спрогиса обстреливали машины и обозы, минировали дороги, рвали связь. Вместе с отступающими войсками Красной армии, к Москве подходила и часть №9903. Сначала она остановилась в домиках пустующего детского сада на станции Жаворонки, после очередного рывка немецких войск была вынуждена перебазироваться в Кунцево. И всё это время диверсионные отряды части, сформированные из военнослужащих, не переставали действовать в тылу врага. А с 15 октября в Москве начал проводиться отбор добровольцев. Спрогис лично беседовал с комсомольцами, желавшими защищать свою столицу. Тогда в часть попали студентка Кооперативного института Вера Волошина и десятиклассница Зоя Космодемьянская. На четыре дня раньше Зои Спрогис принял в часть восемнадцатилетнюю Риту Каравай — Маргариту Михайловну Паншину. До войны она жила на Большой Полянке с мамой, братом и сестрой. Училась в Московском институте инженеров транспорта.

— Когда война началась, мы только экзамен сдали за первый курс, и сразу же поехали на рытьё противотанковых рвов в сторону Вязьмы. Пробыли там месяца полтора, а когда вернулись, я не пошла в институт, а устроилась работать на военный завод — это был филиал завода Ильича на Серпуховской. Оттуда в конце октября ушла на фронт. Часть №9903 тогда находилась в Кунцеве, раньше в этом одноэтажном здании было какое-то учреждение вроде канцелярии. Улицы никакой и не было — просто дом на опушке. Тир рядом находился небольшой, а спали мы в доме с несколькими комнатами, и отдельно стояла кухня. Помню, мы с девчонками дежурили, картошку чистили. Было 7 ноября, праздник. Как раз в тот день с задания вернулась Вера Волошина, и тогда-то я её и видела немного — всего три дня, потому что 10-го наша группа ушла в тыл. При первой встрече с Верой я поразилась: ну такая красавица! Потом ещё с девчонками спорила: «У неё же на голове корона была из косы!». «Что ты, у неё была стрижка!» — отвечали. А оказалось, что Вера только после первого задания постриглась, а до этого у неё не косы были, а просто длинные волосы, она брала небольшие пряди над ушами, заплетала вверх и укрепляла возле лба. Золотистые волосы были, и сама светилась! Я ещё подумала: «Надо же, только вчера вернулась, уставшая, гружёная, голодная, а выглядит — как со свадьбы!». Она выходила из основного здания, где были спальни.
Ещё у нас был «красный уголок», где все собирались, но я ни разу туда не зашла. Наша группа жила в одной комнате (не все, десять человек, у нас двое в других комнатах спали), там мы и общались: и щебетали, и рассказывали, и пели! Лида Новикова у нас была, она в университете на химическом факультете училась, по-моему, даже два курса кончила, а перед самой войной замуж вышла: он ушёл воевать, и она ушла. Как она пела! «Вот и всё, так коротко и просто. Что ж еще, счастливого пути. Но пока я здесь на перекрестке, не успела я еще уйти, оглянись!» — это она у нас запевала. Мы потом подружились с сёстрами Лиды, они её, младшую, погибшую в Белоруссии, очень любили. И муж её с войны не вернулся.
Лида тоже с длинными волосами ходила на первое задание в Подмосковье, а потом постриглась, когда поняла, как тяжело в лесу, где ни помыться, ни рассчесаться. Когда давались обязательные дни отдыха после задания, девушки ехали в Москву, чтобы помыться, переодеться и остричь волосы.
— Как прошло ваше первое задание?
— У нас сразу сформировалась девичья группа, без ребят. Командиром стала Катя Пожарская. Мы решили, что так проще будет работать в тылу у немцев. Вояки из нас, конечно, были никудышные! Катя до войны работала делопроизводителем в институте. Она постарше нас была и поумней. А так она никакой военной специальности не имела, никакого опыта. Через линию фронта нас разведчики перевели, а дальше мы уже пошли самостоятельно — двенадцать человек вдоль оврага, по склону, рюкзаки на спине, полуавтоматы наготове. Причём на склоне этом даже не деревья растут, а кустарнички разные. И вдруг: «Хальт!» — раздаётся сверху. А мы же все на виду! И Катя кричит: «Огонь!». Мы валимся и стреляем. А те, наверное, глаза вытаращили, не сразу отреагировали. Хотя стрелять начали, несколько залпов было. И нет их. И мы подумали, что справились. Катя, конечно, сообразила, что нехорошо мы тут идём, тогда мы перешли овраг и в лес углубились по тропинке. А когда возвращались с задания уже дней через десять, то встретили ребят-разведчиков, которые нас через линию фронта перевели. И вот они нам говорят: «Мы тех немцев из пулемёта как саданули!». Ведь посмотрели на нас: кто идёт-то, шпана какая, кто с 23-го года, кто с 24-го. Вот и прикрыли огнём. Смотрят на нас и смеются. И мы смеёмся: «А мы решили, что сами тех немцев прогнали».
— Какое у вас было задание? 
— Дороги минировали. Связь я не рвала, но этим занимались ребята — мы встретились с другой группой в лесу. И, конечно, ходили в разведку в деревни. Эти данные передавали начальству, с их помощью строилась оборона и готовилось контрнаступление. Мы были одеты в свою одежду. Потом уже, на третий что ли раз, нас одели потеплее. Снега в первых заданиях было немного, а потом-то спали прямо на снегу, проваливались даже. Спали все вместе, чтобы теплее, один человек был часовым, ходил вокруг нас, чтобы не замёрзнуть, и к утру вытаптывал широкую тропу. А из спящих то один, то другой вскочит, попрыгает-попрыгает, согреется немного, и снова спать. И костёр нельзя было зажечь.
— Невероятно… Как вы это переносили?
— А вот я и сама думаю: помню, что прыгала, что было холодно, но чтобы так я переживала из-за этого… Ну, потом-то мы после войны в поход ходили — тоже ничего. Правда, это было осенью, и мы всегда костёр разводили. А вот тогда не пришлось.
Вот ещё какой случай на первом задании был. Перешли мы линию фронта, идём по лесу, Катя-командир остановилась, потому что близко уже были поля, и сказала строго: «Идём след в след, и чтобы ни одного звука». И вот мы идём тихо-тихо! И вдруг в этой тишине Милочка Хотовицкая кричит вперёд с хвоста: «Катюш! А сколько в ППШ патронов?». Очень уж боялась она забыть то, чему нас научили за неделю.
После этого задания у Милочки пальцы на ногах отняли — обморозила. Ждали очень долго, чтобы перейти шоссе, а немецкие машины шли и шли. И Мила уснула. Мы-то немножко двигались, а она уснула. Так после госпиталя она вернулась к Спрогису, и попала на задание в Белоруссию, и прыгала с парашютом! Но когда ходила в разведку, угодила к предателю, тот сдал её немцам, а немцы отправили Милу в концлагерь. После войны она вернулась в Москву, в свой институт, вышла замуж. А какая она нежная, ласковая, это просто прелесть какая, а не Милочка! Хорошо воспитанная, красивая, загляденье! Она и сейчас жива.
— Что тогда было для вас главным?
— Суметь хоть что-то сделать! Обучение у нас было недельное, правда, много часов, но всё равно: ту же мину поставить не так-то просто. У нас только в первые месяцы подорвались на мине трое.
А мы так старались, когда мины ставили! Случай был такой: Елена Фимина, когда стала ставить мину на дороге, никак не могла выкопать в мёрзлой земле ямку одной рукой. А в другой руке был запал. Тогда она взяла запал губами, стала копать обеими руками, сделала какое-то усилие и случайно задела зубами. Запал взорвался у неё во рту. И что ты думаешь? Наша Елена Павловна попала в какой-то далёкий госпиталь. А месяца через два она к Спрогису вернулась. И тоже десантировалась в Белоруссии, почти год там проработала. Она тоже жива — в Ясеневе живёт.
Что ещё вспоминаю? Не саму войну, а людей. Какие были люди! А ночью вижу всех как живых. Особенно ярко Лизу Беневскую. Она прежде выходила в других группах, но её перевели к нам, возможно, для усиления. Она такая была: ух! Хорошо сложенная, высокая! И не тогда её вижу, когда стреляли, а когда мы ехали к линии фронта, стоя в кузове грузовика. Мороз был за 30 градусов, грузовик открытый. Лиза у кабины стояла, не улыбалась, и такие были у неё глаза! Сразу становились понятными слова песни «пусть ярость благородная вскипает, как волна». И такое одухотворённое лицо — счастливое тем, что она едет защищать свою Родину. А 19 января Лиза погибла в бою.
Мы решили обстрелять немецкий обоз, они тогда отходили на запад по нашим дорогам. У меня близорукость, и чтобы пули зря не растратить, я решила подобраться к дороге ближе, чем остальные, залезла в кустарник. А мы тогда были на лыжах, и морозы стояли страшные. Появился обоз, мы начали стрелять. Как визжали лошади! Люди-то молча умирали, а лошади визжали…
А потом я ещё и последней осталась на месте боя. Был приказ отступить к Красному посёлку. Пока вылезала из своего укрытия, запуталась лыжным креплением в кустарнике, и пошла немного другой тропой. А девушек, шедших левее, обошли и обстреляли немцы. Двое девушек были убиты разрывными пулями, двое тяжело ранены, а ещё двое легко — у одной пуля попала в пряжку на ремне, у другой в книжку на груди. И вот Катя Пожарская нам рассказала потом, как увидела Лизу Беневскую — та стояла между двух берёз, наклонившись — как услышала, что Надя Жеглова просит пить… Немедленно отправились за санями, чтобы довезти раненых. Раненую Катю Елину сразу нашли, а Лизы и Нади уже не было. Когда позже их тела подобрали жители, они были раздетые, видимо немцы их куда-то перенесли и одежду забрали. Когда взяли деревню Дулино, похоронили девушек на местном кладбище… А раненная в ноги Лия Кутакова ползла всю ночь, вставив руки в крепления лыж, к утру добралась до деревни, занятой нашими, два месяца пробыла на излечении в госпитале, и снова — на фронт. Но состояние здоровья не позволило Лии вернуться к Спрогису. Она попала в регулярную армию, и дошла до Берлина, войну окончила в Японии.
— Ваш легендарный командир Спрогис каким был в жизни?
— Мы все его очень любили. Как разведчик, он, безусловно, был на высоте. Про него девчонки друг другу рассказывали, дескать, он и латышский стрелок, и в Испании воевал. А человеком он был отзывчивым, всегда пытался выслушать, понять. Когда направлял на задание, рассказывал, что самое главное, старался предупредить, предостеречь. Очень заботливым был командиром. И сам участвовал в рейдах, но уже позже, в Белоруссии, был там ранен.
— А Зою Космодемьянскую вы запомнили?
— На общих занятиях по подрывному делу Зоя всегда задавала много вопросов. Я потому её и запомнила, что она дотошная была и серьёзная. Когда в тире упражнялись в стрельбе в одной группе, и нам командовали заканчивать, она не соглашалась уходить и продолжала стрелять. Ну а разве запретишь, если человек хочет тренироваться? И на задание Зоя ушла раньше многих, кто приехал с ней в часть в один день. Поговорить мне с ней не довелось.
Помню, как мы читали статью Лидова «Таня». Тогда, в феврале, часть базировалась уже на Красноказарменной улице, в комнате все девчонки были вместе, человек шесть. Клава Милорадова пела «Віє вітер, віє буйний» (она любила украинские песни, и украинскому языку выучила дочь и внучку). А потом кто-то пришёл к нам с газетой и сказал: «Девочки, послушайте!» — и начал читать про партизанку Таню. Клава взглянула на фотографию в газете и говорит: «Так это же наша Зоя!».
Спрогис, конечно, обо всём знал раньше нас — у него было донесение Зоиного командира Бориса Крайнова. Может, и не знал, как с ней обошлись, но всё остальное совпало: и место — деревня Петрищево, и бутылки зажигательные. Их, кстати, не всем давали, только тем группам, где были ребята — бутылки ведь тяжёлые. Нашей девичьей группе этих бутылок не выдавали ни разу. Так же с оружием было: кому полуавтоматы, кому пистолеты.
Конечно же, это была Зоя. И по тому, какой я её запомнила, и по тому, что довелось услышать про неё в дальнейшем, я отчётливо вижу: и на виселицу идёт — она, и на снегу лежит с верёвкой на шее — она…

Маргарита Михайловна не воевала в части до конца войны. По семейным обстоятельствам ей пришлось вернуться домой. В 1942 году она поступила на завод «Красный пролетарий» и одновременно на вечернее отделение Машиностроительного института, где встретила будущего мужа. С заводом связана вся её трудовая биография. Когда вышла на пенсию, начала работать над архивом части №9903: собирала информацию о погибших и пропавших без вести бойцах, искала их родственников и близких. Лишь полгода ей довелось носить оружие в руках, но сохранение памяти о бойцах и командирах части легло в том числе и на её плечи.
Полгода — это совсем немного, но полгода войны, стоившие жизней, здоровья, счастья, полгода во имя свободы Родины — такие полгода иногда значат для других людей больше, чем иные десятилетия.

Комментарии закрыты.

Page Reader Press Enter to Read Page Content Out Loud Press Enter to Pause or Restart Reading Page Content Out Loud Press Enter to Stop Reading Page Content Out Loud Screen Reader Support